?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Опубликовано в ПР#69 (2013). Публикуется с разрешения редакции

Недавно к нам в бюро позвонил мой знакомый, сотрудник крупной компании-брокера по недвижимости, и предложил поучаствовать в конкурсе на проект фабрики в Подмосковье. На вопрос об условиях он ответил, что заказчик готов отдать разработку проекта тому, кто предложит «самый крутой эскиз». Никакой платы за эти эскизы он, конечно, не предлагает, а выбирать «самый крутой» из них будет, разумеется, сам.
Года четыре назад, в разгар кризиса мы, скорее всего, согласились бы. Однако сейчас отвечаем на такие предложения решительным отказом. Да еще гордо объясняем собеседнику, что это и не конкурс вовсе. Нужно, чтобы процедура выбора была прозрачна, а решение должно принимать независимое жюри, состоящее, хотя бы отчасти, из коллег-архитекторов. Таково, мол, сейчас общепринятое представление о конкурсах.
Впрочем, мы наверняка передумаем, если за участие в этом мероприятии будет предложен адекватный гонорар. И тогда не важно, что не будет жюри. Тот, кто платит деньги, имеет право выбирать сам.
В случае, когда речь идет об обыкновенном участке земли, расположенном вдали от исторических кварталов, и об объекте, не имеющем большой общественной значимости, настоящий конкурс, скорее всего, не нужен. Особенно если заказчик хорошо представляет себе, что он хочет получить в результате.
На мой взгляд, конкурсы необходимо проводить только в двух случаях:
- когда речь идет об общественно значимом объекте, вроде театра или музея, и заказчиком выступает не конкретный человек или бизнес-структура, а как бы общество в целом,
- когда имидж объекта для заказчика важнее, чем функционал.
В первом случае целью конкурса является получение качественного, удобного и симпатичного продукта для широкого круга пользователей, во втором – имиджевого сооружения, здания-памятника кому-то или чему-то, предмета национальной или корпоративной гордости. Впрочем, иногда вполне ожидаемым и достаточным продуктом конкурса становится просто шум в СМИ и общественный резонанс.

В России проекты, отобранные на конкурсах, нечасто доводились до конца.
Одним из первых примеров может послужить конкурс на проект храма Христа Спасителя, объявленный 1813 г. На суд Александра I было представлено около 20 проектов, среди которых были работы самых маститых зодчих того времени: Воронихина, Стасова, Бове, Жилярди, Кваренги. Однако император предпочел проект молодого художника Витберга. Сооружение храма началось в 1817 году, но 8 лет спустя, при новом царе, было остановлено. Витберг и руководители строительства обвинены в растратах и сосланы. В 1830 г., по распоряжению Николая I, проходит второй конкурс, но ни один из проектов не одобрен царем. Год спустя Николай назначает архитектором К.А.Тона, который в конкурсах не участвовал вовсе.[1]
Архитектурные конкурсы, проводившиеся в СССР в 1920-х – 1930-х годах, тоже не совсем укладывались в современные стандарты. Победителей выбирало не независимое жюри, а «руководители партии и государства», иногда разбавленные деятелями искусства, среди которых, как правило, не было ни одного архитектора. Например, в Совет строительства Дворца Советов, который выполнял и функции жюри, входили Горький, Мейерхольд и Луначарский. В наиболее важных случаях, таких как раз, как первый пролетарский небоскреб, окончательные решения принимал лично Сталин. Как правило, победители конкурсов вместо права реализовать свой проект в неизменном виде, получали распоряжение доработать его в определенном направлении с участием соавторов из числа своих конкурентов.
Большинство зданий, на которые проводились конкурсы, так и не были построены. Это закономерно относится к самым крупным из них – Дворцу Труда, Наркомату тяжелой промышленности, тому же Дворцу Советов. Но одну из упоминавшихся выше конкурсных функций они все же выполняли: выбирая лучшие, по его мнению, проекты, и тасуя авторов, как колоду карт, государство демонстрировало свои изменяющиеся архитектурные приоритеты, неразрывно связанные с изменениями в обществе. И шум в прессе, причем в международной, и общественный резонанс – обе эти цели были с блеском достигнуты.
Помимо этого, советские конкурсные проекты 1930-х сформировали для будущего очень четкий образ архитектуры своего времени. Не будучи связаны жесткими практическими ограничениями, многие из них являют собой замечательные примеры свободной архитектурной мысли, устремленной в светлое и прекрасное будущее. Лишенные права на реализацию, они стали предвестниками «бумажных» конкурсов, которые с конца 1960-х стали регулярно проводиться в Европе и других частях света (а позже – и в СССР). На таких конкурсах, результаты которых совсем не предназначались для строительства, обкатывались новые архитектурные идеи и концепции. Впрочем, и более серьезные конкурсы подчас служили этой цели. В 1970-х молодые западные архитекторы, например, Рем Колхас, считали их самой подходящей площадкой для проектов-манифестов. Колхас, кстати, недавно заявил, что более не считает конкурсы адекватным способом отбора проектов, посетовав на то, что на каждом таком мероприятии 99% первоклассных идей, стоивших немалого труда, отправляются в мусорную корзину.
Однако вернемся в наше время и к конкурсам с более практическими целями. В постсоветской России их было проведено немало. Почти все – с большим общественным резонансом, и совсем не всегда этот резонанс был со знаком «плюс». Достаточно упомянуть всем известные конкурсы на здание Газпрома и Мариинский театр в Петербурге.
Редким примером реализованного конкурсного проекта служит здание Московской школы управления «Сколково», построенной по проекту британца Дэвида Аджайе. Но этот случай по-своему странный: публичности на этапе проведения конкурса не было никакой. «Информации об этом состязании почти нет, про участников известно лишь, что это были три иностранных архитектурных бюро, и широкой публике из них представили лишь победителя», писала Анна Мартовицкая в статье для Archi.ru[2].
Не вдаваясь в детали, можно сказать, что практически все конкурсы этого периода, имевшие целью что-либо построить, были в чем-то ущербными: странный, необъяснимый выбор победителя, неясное или постоянно меняющееся уже по ходу конкурса задание, отсутствие информации о составе жюри и т.д. И самый распространенный изъян, разумеется – отсутствие конечного результата. Ничего или почти ничего по итогам этих соревнований не было построено.
Многие здания, важные с общественной или градостроительной точки зрения, строились и вовсе без конкурсов, что однозначно не шло им на пользу. Среди самых вопиющих московских примеров – библиотека МГУ на Воробьевых горах и депозитарий Музеев московского Кремля на Боровицком холме, строительство которого было прекращено после отставки Юрия Лужкова.
Некоторые крупные конкурсные проекты умерли из-за экономического кризиса, или, скорее, под его предлогом[3]

В нынешнее, пост-лужковское время в Москве, кажется, наблюдается ренессанс конкурсной темы. Правда, один из первых «блинов» был, как и положено «комом»: на объявленный Москомархитектурой открытый конкурс на проект парка в Зарядье не поступило ни одной по-настоящему профессиональной работы. Причина этого фиаско, вероятно, в следующем: сейчас не 1931 год, и архитектурные звезды уже не хотят участвовать в открытых конкурсах, а талантливая молодежь зарабатывает деньги на жизнь и не имеет ресурсов для самостоятельного решения такой масштабной задачи. К тому же, шансы победить на открытом конкурсе сравнительно малы, а состав жюри не вызывал особого доверия. Поэтому и оказались среди участников одни архитектурные графоманы.
Неудача первого конкурса в Зарядье сделала очевидным тот факт, что проведение эффективных архитектурных соревнований – сложная и дорогая технология. Проведение нового конкурса на этом участке было поручено конкурсной практике института «Стрелка»  – пожалуй, единственному пока в Москве (да и в России) полноценному игроку на этом рынке. Для этого бюро, образованного в 2011 году, работа с парком «Зарядье» – уже восьмой проводимый ими конкурс. Накопленный ими за 2 года опыт для сегодняшней России неоценим, учитывая тот факт, что спрос на проведение конкурсов растет, а конкурентам «Стрелки» (например, НИИПИ  Генплана) до них пока далеко. «Стрелочники» же заинтересованы в здоровой конкуренции, и готовы делиться накопленным опытом. Вот почему Денис Леонтьев, руководитель конкурсной практики «Стрелки», согласился подробно рассказать мне об их предыдущей работе –  конкурсе на проект Музейно-просветительского центра Политехнического музея и МГУ на Воробьевых горах. И любезно предоставил редакции ПР материалы этого мероприятия, закончившегося в марте 2013 года, и ставшего в портфолио «Стрелки» седьмым.

Подготовка к проведению конкурса складывается из трех основных составляющих: разработки конкурсной документации, формирования жюри и планирования конкурсных процедур. С них и начнем.
Для МПЦ Политеха и МГУ был выбран двухэтапный вариант конкурса: на первом, открытом, этапе, любая архитектурная фирма могла прислать заявку на участие и своё портфолио, отражающее опыт работы над аналогичными проектами. Также обязательным было наличие у кандидатов разрешения на проектирование в России. Поэтому все иностранные проектировщики выступали в консорциумах с российскими бюро. Для второго, закрытого этапа, жюри отобрало шесть участников, которым за разработку проектов уже выплачивался гонорар. Прежде чем представить заявки участников первого тура на рассмотрение  жюри, «Стрелка» проверила их на соответствие требованиям конкурса и составила рейтинг кандидатов на основании набора формальных параметров, отражающих, в основном, их опыт и «надежность».
Этот способ отбора конкурсантов, который «Стрелка» использует чаще всего, лишен многих недостатков открытого конкурса. Нет огромного количества идей, отправляемых в мусорную корзину, на что сетовал Колхас. В данном случае таких идей всего пять из шести, но и они не теряются в море других предложений, как на массовом открытом состязании, а хорошо видны всем интересующимся, если конкурс имеет достаточную информационную поддержку.
Но есть и недостатки. Например, от участия фактически отлучены молодые перспективные архитекторы, не имеющие опыта реализации музейных (в данном случае) зданий. С этой проблемой Леонтьев и его коллеги попытались справиться в недавно объявленном конкурсе на здание для ГЦСИ на Ходынском поле. Здесь способ отбора во второй тур более сложный. Участники первого этапа могут вместо портфолио представить эскизный проект. «Стрелке» в этом случае тоже предстоит более серьезная работа: эскизные проекты проверять и ранжировать намного сложнее, чем формализованные заявки и портфолио. Посмотрим, что из этого получится.

К подготовке конкурса на здание на Воробьевых горах «Стрелка» приступила примерно за 2 месяца до его официального старта, но техническое задание конкурса имело более долгую историю. В его основу легла «Концепция нового Музея науки на базе Политехнического музея», разработанная лондонской компанией Event Communications[4]. В первый раз эта концепция использовалась в 2011 г., при подготовке конкурса на реконструкцию основного здания Политеха[5], и вот год спустя пригодилась снова. На основе музейной концепции команда Дениса Леонтьева подготовила не просто перечень всего, что должно быть в будущем здании, но полноценную функциональную модель будущего МПЦ: были просчитаны ориентировочные площади здания и всех его помещений, связи между ними, высота и этажность, создана логичная и наглядная функциональная схема.
Разумеется, конкурсное задание содержит и многое другое: перечисление декларируемых организаторами высоких целей, информацию по градостроительному окружению участка, и т.д., но все же это скорее технический, чем популярный документ. В сравнении с ним задание по парку «Зарядье» – уже довольно интересный текст с обывательской точки зрения. По мнению Дениса Леонтьева, хорошее конкурсное задание должно быть предназначено не только потенциальным участникам, но и публике, и в идеале должно читаться как выпуск какого-нибудь познавательно-развлекательного журнала.

Формирование жюри – не менее сложная задача. Сегодняшние архитекторы уже не доверяют художественному вкусу политиков, чиновников и прочих сильных мира сего. Да и сами политики, за редким исключением, предпочитают поручать выбор такого рода профессионалам[6]. Вместе с правом выбора к жюри переходит и ответственность за принятое решение.
Жюри – сложный и тонко настраиваемый инструмент. Оно не должно быть слишком маленьким (не будет разнообразия мнений) или слишком большим (трудно договориться). «Стрелка», опираясь на свой опыт проведения публичных дискуссий, семинаров и воркшопов, определяет оптимальное количество членов жюри в диапазоне от 6 до 15 человек.  В его состав должны, конечно, входить представители заказчика, или, говоря шире, сторон, заинтересованных в получении определенных результатов и их дальнейшем использовании. В нашем случае эту нишу заняли Юлия Шахновская, представлявшая музей и фонда его развития, и зам.министра культуры РФ Андрей Бусыгин. От МГУ в жюри почему-то участвовал начальник управления капитального строительства, а не какой-нибудь крупный ученый или организатор науки.
Остальные три российских участника жюри представляли, в какой-то степени, московскую архитектурную власть и российское архитектурное сообщество: Сергей Кузнецов, главный архитектор Москвы, Андрей Боков, президент союза архитекторов РФ и глава «Моспроекта-4», специализирующегося, в том числе, на «объектах культуры», и Григорий Ревзин, ранее принимавший участие в жюри конкурса, в котором победил Ишигами.
Ревзин, несомненно, самый авторитетный российский архитектурный критик. Однако остается вопрос, почему в состав жюри не вошли авторитетные российские зодчие, не связанные с государством и большими проектными институтами. На этот вопрос есть, как минимум, один ответ: помимо желания и наличия свободного времени, такие архитекторы еще и не должны хотеть принять участие в конкурсе. Григорян, Плоткин, Чобан и остальные участники второго тура вполне могли бы поработать в жюри. Другие потенциальные судьи, вполне возможно, отсеялись в первом туре.
Кроме того, по словам Дениса Леонтьева, не всякий известный архитектор годится в члены жюри. Нужно, чтобы он уже имел опыт такой работы или, например, преподавания – это определенная гарантия того, что, оценивая чужой проект, он будет сравнительно объективным.
Те же проблемы, несомненно, возникают и при приглашении в жюри иностранных архитекторов. Там возможности выбора, конечно, намного шире, да и судить конкурс порой оказывается престижнее, чем участвовать в нем.
Но есть к именитым иностранцам и дополнительные требования. Такая «звезда» в составе жюри, помимо экспертной роли, является и инструментом влияния на участников: это своеобразный намек для них на то, какая именно архитектура будет востребована. Кроме того, он должен быть знаком не только с проектированием музеев, но и с российской архитектурной действительностью. В этой роли выступила сооснователь голландского бюро UNStudio Каролина Бос, успевшая поработать над проектом Театра танца в Петербурге.
Второй иностранный архитектор, как рассказал Денис Леонтьев, может быть менее знаменитым. Рассматривая приглашение в жюри как новую ступень в своей карьере, он потратит больше времени, чем другие, на изучение конкурсных предложений и их оценку. Эту нишу занял немецкий архитектор Ян Кляйхус.
Двое оставшихся иностранцев были экспертами по музеям: Джеймс Александер возглавляет ту самую Event Communications, а Роберт Фирмхофер – директор весьма известного и успешного научного центра Коперник в Варшаве и президент Международной Ассоциации научных музеев и центров Ecsite.

Итак, 7 декабря 2012 года жюри назвало участников второго тура. Ими стали консорциумы:
- Проект Меганом (Россия) и John MсAslan+Partners (Великобритания)
- Mecanoo International B.V. (Нидерланды) и ТПО «Резерв» (Россия)
-Farshid Moussavi Architecture (Великобритания) и Архитектурное бюро Рождественка (Россия)
- Massimiliano Fuksas Architetto (Италия) и SPEECH (Россия)
- 3XN A/S (Дания) и Архитектурная Студия Асадова (Россия)
- Leeser Architecture (США) и ABD Architects (Россия)
Проекты на второй тур подавались под зашифрованными девизами. Часть материалов, в том числе декларации об авторстве, высылались не в офис «Стрелки», а их берлинским партнерам – в компанию PHASE EINS. После получения конкурсных материалов девизы, выбранные участниками, были заменены числами от 6001 до 6006 в случайном порядке. Конечно, несмотря на эти предосторожности, можно было бы найти способ нарушить анонимность проектов, но, по крайней мере, «Стрелка» сделала все от нее зависящее, чтобы усложнить задачу потенциальным нарушителям.
В пользу достаточной анонимности конкурса говорит и тот факт, что в импровизированном опросе, проводившемся на Archi.ru за неделю до объявления результатов[7], авторов всех проектов отгадали только 8 человек из 21. Победивший проект Фуксаса и SPEECH был узнан десятью посетителями сайта (один из которых, судя по нику, и сам был сотрудником SPEECH). Еще 7 человек думали, что это работа Фаршид Муссави и «Рождественки», двое приписывали ее Mecanoo, а еще двое – Лизеру и «Меганому».[8]

Даже если считать от начала ознакомительного семинара (8 – 21 декабря 2012) до даты сдачи проектов (08 февраля 2013), у участников было всего 2 месяца на разработку конкурсных предложений. При таких сжатых сроках, степень проработки большинства работ просто поражает. И все же, жюри должно было оценить конкурсные предложения совсем не по этому критерию. Главным требованием к участникам было, согласно конкурсной документации, «создание уникального, запоминающегося архитектурного образа и инновационность проектных решений».  Кроме того, жюри должно было оценить соответствие предложений сложившейся градостроительной ситуации, их реализуемость, функциональность, энергоэффективность, экологичность и, наконец, бюджет строительства и эксплуатационные расходы.
Чтобы жюри в ходе всего одного заседания смогло определить, какой из проектов лучше других соответствует всем этим параметрам, целый месяц после получения конкурсных работ проводилась их техническая экспертиза. Архитекторы конкурсной практики «Стрелки» пересчитывали площади проектов и готовили унифицированные функциональные поэтажные схемы, а приглашенные «Стрелкой» российские и иностранные (в основном, немецкие) эксперты оценивали все перечисленные выше  (и многие другие) параметры, выставляя участникам оценки по десятибалльной шкале.
Разумеется, в столь сложных и столь быстро выполненных проектах не могло не быть недочетов. Оценку в 10 баллов не получил никто ни по одному параметру, да и «девятки» были редки. Однако основной целью экспертов была не столько критика проектов, сколько оценка, не изменится ли концепция до неузнаваемости в процессе ее адаптации к московским строительным реалиям.
По некоторым вопросам оценки российских и зарубежных экспертов расходятся диаметрально. Самый характерный пример этого столкновения двух разных строительных культур относится к использованию некоторыми участниками инновационных технологий по энергосбережению. Немецкие специалисты положительно оценивают подобные предложения, а вердикт российских экспертов звучит примерно так: «применение лишних дорогостоящих и сложных инженерных элементов — тепловых насосов, материалов c фазовыми переходами, материалов для улавливания и дальнейшего использования солнечной энергии ведет к значительному удорожанию строительства и эксплуатации c точки зрения инженерии и энергопотребления, и к увеличению срока окупаемости объекта.» Комментарии излишни. Впрочем, в едином техническом отчете, сформированном «Стрелкой», были не только оценки в баллах, но и собственно мнения экспертов, и члены жюри могли сами решить, к чьему мнению прислушаться. Итоговые оценки экспертов не влияли напрямую на финальный рейтинг конкурсных проектов.
Не забывая о результатах технического отчета, члены жюри все же должны были оценить, в первую очередь, архитектурно-художественный образ каждого предложения. Кстати, в данном случае жюри не выбирало победителя, а лишь составляло итоговый рейтинг конкурсных работ. Победителя же объявлял Попечительский совет музея, члены которого имели право проигнорировать решение жюри и выбрать любой проект из шести представленных. Однако не воспользовались этим правом, тем самым еще раз подтвердив, что в наши дни сильные мира сего не стремятся сами решать любые вопросы, при удобном случае передоверяя это право профессионалам.

О результатах конкурса и о конкурсных проектах писать не буду. Все это уже многократно опубликовано и обсуждено. Остается дождаться главного результата – завершения строительства.

В последнее время в Москве стали проводиться и конкурсы более скромного масштаба, чем описанный выше – без участия международных звезд, а то и исключительно силами московских зодчих. Почти все они проводятся по инициативе Москомархитектуры и Главного архитектора Москвы. Проводятся быстро – за один-два месяца, и организаторы вовсю экспериментируют с конкурсными процедурами. Например, в соревновании на лучший проект общественно-рекреационного комплекса «Тверская Застава» жюри выбирало три проекта из шести предложенных, а из этих трех лучший выбирал инвестор[9]. Причины подобных экспериментов понятны: чтобы убедить инвесторов, распоряжающихся участками в важных для города местах, проводить конкурсы, приходится идти с ними на компромисс, и давать больше полномочий,  чем обычно. Несмотря на это, усилия Кузнецова и его команды достойны всяческих похвал. Если практика проведения конкурсов не заглохнет, процедуры со временем устоятся. А пока приходится мириться с тем, что не жюри выбирает победителя, как на «Тверской заставе», или что жюри на треть состоит из представителей заказчика, как в конкурсе на проект гостиничного комплекса «Царев сад» на Софийской набережной[10].
Конечно, в такой ситуации не избежать вопросов. Например, можно ли считать окончательным решение жюри, в состав которого входят всего три члена Архитектурного совета Москвы? Возможно, именно этот орган должен в подобных случаях выполнять функции жюри? Кстати, это вариант тоже уже апробирован. Конкурс на разработку фасадов нового корпуса Третьяковской галереи судил именно Архитектурный совет, дополненный директором музея и представителями подрядчика и генерального проектировщика здания.[11]
Еще один вопрос касается отбора участников. Собственно, все три описанных выше конкурса потому и проводились так быстро, что сложная и громоздкая процедура открытого сбора заявок на участие была опущена. В случае «Тверской заставы» и «Царева сада» такое упрощение вполне объяснимо, так как эти проекты будут строиться на деньги частных инвесторов, которые сами и проводили отбор. С Третьяковкой же – совсем другое дело. Это государственный объект, и не простой, а один из главных музеев в стране. Между тем, состав участников этого конкурса совсем не очевиден. Более открытая и прозрачная процедура отбора, возможно, позволила бы избежать такого впечатления. А может быть, и сам состав был бы немного другим, и результат – более убедительным. Я имею в виду не только архитектурные достоинства победившего проекта как такового. Концепция, предложенная бюро SPEECH, трактует фасад нового здания галереи как стену, увешанную картинами в рамах, что, казалось бы, вполне уместно. Однако это предложение очень похоже на другой недавний проект этого же бюро – школу в жилом комплексе «Микрогород в лесу». Вот такой архитектурный курьез, иначе не скажешь.

Хотелось бы думать, что все перечисленные выше проблемы – лишь симптомы болезни роста, и что практика проведения конкурсов будет продолжена. В начале лета, когда я беседовал с Денисом Леонтьевым, он предсказывал, что спрос на проведение подобных мероприятий будет повышаться, и пока его прогноз оправдывается. Но сейчас на календаре уже 14 сентября. На выборах победил Собянин. Не свернет ли Сергей Семенович всю эту наметившуюся в предвыборные полгода архитектурную свободу, не закроет ли, как завершенный проект? Посмотрим.

Ссылки:
Александро-Невский собор в Вятке арх.А.Л.Витберга http://arch-heritage.livejournal.com/1217486.html
Проекты МПЦ Политехнического музея и МГУ http://archi.ru/russia/47162/pobedil-sinii-kristall
Школа в "Микрогороде "В лесу" рендер, рендер, фото





[1] Случайно или нет, но в 1839 году, через два года после закладки московского храма по проекту К.А.Тона, в Вятке было начато строительство Александро-Невского собора по проекту сосланного туда А.Л.Витберга. Эти два храма были похожи, как родные братья (фотографии взорванного в 1930-е собора в Вятке нетрудно найти в интернете). Александр Лаврентьевич сумел приспособиться к византийской моде не хуже, чем в свое время – ко вкусу своего покровителя Александра I.
[2] Анна Мартовицкая, «В стиле диска» Archi.ru, 21.09.2010
[3] К таким можно отнести первый конкурс на проект Музея современного искусства в Перми (2007 – 2008), в котором победили проекты Бернаскони и Олджиати.
[4] Конкурс на разработку концепции нового Музея науки на базе Политехнического музея проводился по инициативе президента Медведева в 2010 г. Проводил его учрежденный Роснано Фонд развития музея. Победившая на конкурсе компания Event Communications известна, например, работой над транспортным музеем Риверсайд в Глазго, построенным по проекту Захи Хадид, и над знаменитым Научно-приключенческим центром Магна в Ротенхэме, Англия, спроектированным архитекторами Wilkinson Eyre на базе бывшего сталелитейного завода.
[5] Конкурс 2011 года, в котором победил проект японца Джунья Ишигами, тоже проводила «Стрелка»
[6] В рассматриваемом конкурсе в выборе победителя участвовало не только жюри, но и Попечительский совет Политехнического музея, состоящий, как раз, из политиков, чиновников, высокопоставленных музейных работников и крупных бизнесменов. Но об этом чуть ниже
[7] Шесть проектов для Политеха. Archi.ru 21.03.2013
[8] Организаторы конкурса на парк «Зарядье» вообще отказались от анонимности. Этот шаг позволяет избежать сложных процедур, необходимых, чтобы скрыть авторство проектов, и дает возможность авторам лично представить свои проекты судьям. Однако при отборе заявок в первом туре пришлось очень жестко отсекать кандидатов, имеющих хоть малейшие признаки аффилированности с организаторами и жюри.
[9] Победителем конкурса по выбору концепции архитектурно–градостроительного решения общественно-рекреационного комплекса «Тверская Застава» 26 апреля 2013 года объявлено бюро «Проект Меганом»
[10] Конкурс на архитектурные решения многофункционального гостиничного комплекса «Царев сад» завершился 29 июля 2013 года. Жюри не выявило единого победителя. Дорабатывать проект будут две питерские архитектурные мастерские и одна московская: "Герасимов и партнеры", "Студия 44" и "Студия Уткина"
[11]Конкурс на разработку концепции архитектурно художественного образа фасадов Нового Музейного комплекса Государственной Третьяковской галереи 3 июля 2013 года выиграло бюро SPEECH